Задержитесь!

У нас 19586 бесплатных книг, а также есть возможность оформить подписку всего от 279 рублей в месяц!

+
Главная Подписки Каталог Библиотека Поиск
Автор: Елена Щеглова
Елена Щеглова

Лепестки для Лары

«Изображение к посту “Лепестки для Лары”»Пакетик лежал в шкафчике третий год. Запечатанный. Как и она сама.
Лара подошла к зеркалу. Дома все спали. Не спалось только ей. На душе было очень неспокойно и неуютно. Перед её глазами стояла женщина средних лет: ухоженная, красивая, но уставшая. Словно внутри погас огонь. Тот самый огонь, который заставлял глаза светиться, озарял лицо нежной, настоящей улыбкой, а не натянутой через силу. «Как же быстро пролетели годы», — подумала она. Молодость. Рвение. Силы. Энергия. Куда всё это подевалось? Стареть не хотелось, ох как не хотелось. Уже почти пятьдесят. Полвека. «Эх», — вздохнула Лара. «Эх».
Она ещё постояла у зеркала, но смотреть на себя больше не стала. Просто выключила свет и прошла на кухню. Дома было тихо — все спали. Муж посапывал в спальне, у дочери в комнате светился экран телефона, сын, наверное, опять засиделся за компьютером. У каждого была своя жизнь. А у Лары — общая. Она давно жила какой-то общей жизнью: мужа, детей, матери, коллег, соседки тёти Вали, которой нужно было срочно достать лекарство. Всегда находилось что-то срочное. И всегда это была она.
Она села на табурет и обхватила чашку ладонями. Чай уже остыл, но она всё равно держала её — просто чтобы чем-то занять руки. В голове было пусто и гулко. Лара попыталась вспомнить, когда последний раз делала что-то для себя. Не «по пути», не «заодно», не «пока все на работе». Именно для себя. И не смогла. Память услужливо подсовывала другое: вот она в шесть утра варит кашу, потому что сын не ест магазинную; вот сидит до полуночи над отчётом, потому что коллега «не успевает»; вот едет через весь город к матери, чтобы просто посидеть рядом и выслушать, как та жалуется на давление; вот гладит рубашки мужу, хотя он вполне мог бы сделать это сам. Она всё делала сама. Потому что если не она, то кто? И потому что просить было неловко. Отказывать — неудобно. Жаловаться — стыдно.
Годы шли, а она всё откладывала себя на потом. Сначала — когда дети подрастут. Потом — когда станет легче с деньгами. Потом — когда мать поправится. Потом — когда-нибудь. Это «когда-нибудь» так и не наступило. А она не заметила, как внутри всё выгорело дотла. Не сгорело в одночасье, нет. Тлело годами. Сначала она перестала читать книги — некогда. Потом перестала рисовать — зачем, если всё равно не хватает времени. Потом перестала звонить подругам — о чём говорить, когда всё сводится к «устала». Потом перестала замечать, что устала. Просто жила на автопилоте: подъём, работа, магазин, ужин, посуда, сон. И так по кругу. Она даже не могла вспомнить, когда последний раз смеялась по-настоящему — не вежливо, не «на публику», а чтобы внутри что-то ёкнуло и отпустило.
И ведь она честно пыталась. Каждую пятницу говорила себе: «Всё, в эту субботу — только для себя». Планировала. Представляла. Ванну с лепестками роз — она даже купила однажды эти лепестки, маленький бумажный пакетик, и он лежал в шкафчике в ванной уже третий год, всё ещё запечатанный. Спорт — она скачала приложение, выбрала программу для начинающих, поставила напоминание на телефон. Напоминание звонило каждое утро в семь, она смахивала его и шла варить кашу. Танцы — она даже узнавала, сколько стоит абонемент в студию за углом. Ходила мимо неё каждый день. Смотрела на окна, за которыми двигались женщины — молодые, не очень, разные — и думала: «Вот запишусь. Со следующей недели. Как только разберусь с этими отчётами». Отчёты заканчивались, начинались новые. Потом у матери случился криз с давлением. Потом у дочери — экзамены. Потом муж затеял ремонт на кухне, и весь дом стоял вверх дном три месяца. Потом был день рождения свекрови, который она взяла на себя, потому что «кто ещё это сделает». И снова — уборка, готовка, звонки, поездки, бесконечные «надо» и «срочно». А пакетик с лепестками так и лежал в шкафчике.
Лара искренне не понимала, почему так. Она же старается. Она же выкраивает. Вот вчера, например, она специально не стала гладить бельё вечером, оставила на утро, чтобы освободить себе полчаса. И что? Эти полчаса она провела, составляя список покупок на неделю и вспоминая, не забыла ли позвонить участковому врачу насчёт матери. А бельё погладила утром, в спешке, обжигая пальцы. То есть время она выкроила, да. Только оно тут же заполнилось чем-то другим. Как будто внутри неё была дыра, и в неё без остановки сыпалось чужое. А своё — не сыпалось. Своё она сама отодвигала, даже когда оно было готово в неё войти.
Позже, когда дом окончательно затих, она вымыла чашку, выключила свет и пошла в спальню. Легла на край кровати, чтобы не разбудить мужа.
Она думала об этом в темноте. И постепенно начинала понимать — не умом, а каким-то другим местом, глубоко под рёбрами, — что дело не во времени. Время у неё было. Немного, но было. Дело было в ней самой. Она так привыкла думать о других, что разучилась думать о себе. Причём не в смысле «забыла», а в смысле — как отвыкший от языка человек забывает слова. Она не знала, чего хочет. Не «что полезно», не «что должна», а именно хочет. Когда в последний раз она чего-то хотела просто так, для себя? Чтобы никто не зависел от этого, чтобы никому не было пользы, кроме неё? Она не могла вспомнить. И это было страшнее, чем усталость.
Беспокойство стало её второй натурой. Она беспокоилась постоянно, фоново, как дышала. О сыне, который поздно возвращается. О дочери, которая мало ест. О муже, который молчит. О матери, у которой давление. О деньгах, о работе, о том, что она что-то упустила, недосмотрела, недоделала. Это беспокойство съедало её изнутри понемногу, как ржавчина. И самое горькое — она была уверена, что это и есть любовь. Что если она перестанет беспокоиться, значит, ей всё равно. А ей не всё равно. Вот она и беспокоилась. День за днём. Год за годом. Пока не обнаружила, что внутри пусто, а снаружи — ухоженная женщина с усталыми глазами, которая не помнит, чего хочет.
А они не видели. Или видели, но не замечали — есть разница. Видеть усталость на её лице они могли: муж по утрам машинально целовал её в щёку и говорил: «Ты чего-то бледная», — и тут же просил найти его серую рубашку, которая «опять куда-то делась». Дочь могла бросить на ходу: «Мам, ты выглядишь уставшей», — и следом: «Дай денег на репетитора, я забыла сказать». Сын просто не поднимал глаз от телефона. Мать по телефону говорила: «Ты бы отдохнула, Ларочка», — и через минуту начинала перечислять, какие лекарства ей нужно привезти. Все как будто видели, но никто не останавливался. Потому что Лара никогда не останавливалась сама.
Она приучила их к этому. Не нарочно, не по злобе — просто иначе не умела. Если она не приготовит ужин, кто приготовит? Если не напомнит сыну про заявление в колледж, он забудет. Если не съездит к матери, та обидится. Она взяла на себя всё — и постепенно всё стало её. Домашние привыкли, что вещи находятся сами, еда появляется на столе, проблемы решаются до того, как их успевают заметить. Это было удобно. Это было незаметно. Как воздух — замечаешь, только когда его нет. А Лара была воздухом. Она была фоном, на котором шла их жизнь. И фон, по определению, не требует внимания.
Никто не думал о ней, потому что она не оставляла им места для этого. Она не просила. Не жаловалась. Не говорила: «Мне тяжело». Она только вздыхала — тихо, в сторону, — и шла дальше делать. А они не слышали вздохов. Или слышали, но привыкли: мама вздыхает, мама устала, мама справится. Мама всегда справляется. Это же мама.
И самое горькое было в том, что она сама не могла их за это винить. Разве они виноваты, что она ни разу не сказала «нет»? Разве они должны были догадаться, если она улыбалась и говорила: «Да ладно, мне не трудно»? Она ведь действительно так говорила. Сто раз. Тысячу. «Мне не трудно». «Я быстро». «Не переживайте, я сделаю». И они перестали переживать. Зачем переживать, если мама сказала, что ей не трудно? Она сама научила их воспринимать свою заботу как должное. Сначала это было проявлением любви, потом — привычкой, потом — обязанностью. А потом стало нормой, которую никто уже не подвергал сомнению. Ни они. Ни она сама.
В темноте ей вдруг представилось: а если бы она сейчас, среди ночи, разбудила мужа и сказала: «Мне плохо. Мне очень тяжело. Я больше не могу»? Что бы он сделал? Испугался бы, наверное. Спросил бы: «Что случилось? » А она бы не смогла объяснить. Потому что ничего не случилось. Просто она выгорела. Просто она устала быть воздухом. Но разве это объяснишь человеку, который дышит этим воздухом всю жизнь и ни разу не задумывался, откуда он берётся?
Она не стала будить мужа. Повернулась к стене и закрыла глаза. А утром, когда он попросит серую рубашку, она снова встанет и найдёт её. Потому что если не она, то кто.
Лара тяжело вздохнула. «Пора что-то менять», — сквозь сон шепнула она. «Непременно пора! »
Утро началось как всегда. Будильник в шесть, каша, рубашка, «мам, где мой телефон», «Ларочка, ты не забыла про лекарства». Она всё сделала, как обычно. Но что-то было иначе. Может, оттого, что ночной шёпот не растворился в подушке, а застрял где-то между сном и явью и теперь тихонько напоминал о себе.
Когда все разошлись, Лара не бросилась сразу мыть посуду. Она постояла посреди кухни, прислушиваясь к тишине. Потом подошла к шкафчику в ванной, открыла его и достала тот самый пакетик с лепестками роз. Третий год лежал, запечатанный. Она повертела его в руках, вздохнула — и вдруг, не давая себе времени передумать, набрала воду. Горячую, как она любила. Высыпала лепестки. Они поплыли по поверхности — розовые, немного помятые, но всё ещё пахли. Лара села на край ванны и смотрела на них, как на что-то давно забытое и вдруг вернувшееся.
Телефон зазвонил — мать. Лара посмотрела на экран. Потом на лепестки. И не взяла. Просто не взяла. Она ещё ни разу в жизни не пропускала мамин звонок. Руки дрожали, когда она отложила телефон.
Но она заставила себя встать, раздеться и опуститься в воду. Лепестки прилипли к плечам, к коленям. Она закрыла глаза. Телефон звонил ещё раз, потом затих. И в этой тишине Лара вдруг почувствовала, как что-то внутри — то самое, выгоревшее, пустое — начинает потихоньку оттаивать. Не сразу. Не чудом. Просто она сама, своими руками, сделала для себя хоть что-то. Маленькое, глупое, никому не нужное. Кроме неё.
«Ну вот, — подумала она, — начало положено». И улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему.

Поделиться в:

Комментарии

Будьте первым, кто оставит комментарий.
Станьте автором, чтобы заработать с нами

Вы творческий человек? Вы любите и хотите делиться с людьми тем, в чем разбираетесь?

Пожалуйста, войдите на сайт для личной переписки,
оставления комментариев, публикации отзывов на части.

Если у вас нет аккаунта, то зарегистрируйтесь, это бесплатно.


Отмена
Войти

После входа вы вернетесь сюда и ничего из набранного не потеряется.

или воспользуйтесь новым входом по ссылке:

Получить ссылку для входа
Нет аккаунта? Регистрация по ссылке